АВТОРИЗАЦИЯ

ДРУЖЕСТВЕННЫЕ САЙТЫ

 КАЛЕНДАРЬ НОВОСТЕЙ

«    Декабрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31 

РЕКОМЕНДОВАННОЕ

Просмотров: 2 475

Три моря Строгонова

Олег Глушкин


Игорь СтрогоновИгорь Строгонов

Эссе -воспоминание о морском поэте Игоре Строганове. В шестидесятые годы автора связывала с ним судьба - и литературная, и морская. Строганов был в то время для молодых авторов не только учителем, но и человеком-легендой. Его первое стихотворение опубликовал в Пионерской правде Маяковский, редактором его первой книги был Багрицкий.

Он появлялся внезапно. Входил в дом шумно. Сбрасывал видавшую виды флотскую шинель, представал перед нами в морском кителе с шевронами, с неизменной трубкой во рту. И сразу же начинался праздник большой поэзии. Столичный гость, он был для нас посланцем этой поэзии, передававшим эстафету стиха из серебряного века в наше время. Мы пьянели от стихов. От громких имен, с которыми он обходился запросто, ибо обладателей их знал лично. Был дружен со многими. Он сам был для нас человеком-легендой. Ведь первое его стихотворение опубликовал в «Пионерской правде» сам Маяковский, а редактором первой его книги был Эдуард Багрицкий. Изданных книг у него было немного, но стихи в них – один к одному. Мы знали эти стихи наизусть и могли читать хором: «Проходя океаном, мы флаг кое-где приспускаем…» или « А ей восемнадцать – не хочет она…Не хочет, не хочет любить моряка, смеется, хохочет: пока, мол, пока…» и наконец, всю поэму «Рута», которая начиналась так: «Что моряку дороже морских дорог? В любимый томик вложен засушенный цветок…» И очень четкие строки о себе: «Три моря на горе себе я прошел…» Эти три моря – собственно рыбацкое море, другое море – море любви и главное море – море поэзии. Написал он немного, но все его стихи – это поэзия высокой пробы.

Каждый свой стих он раз по десять сумел опубликовать в различных газетах и журналах. И у нас здесь не брезговал мелкими провинциальными гонорарами. Постоянно был без денег и постоянно навеселе. Перед одним из своих приездов дал телеграмму своему лучшему ученику: «Юноша бледный со взором горящим жаждущий выпить и стих напечатать сим объявляю что скоро я буду в городе Шиллера и Корниенко предупреди всех местных поэтов пусть попридержат свои сбережения ибо все деньги свои я непременно пропью по дороге». И еще если вспоминать наши застолья, был я свидетелем рождения такого экспромта: «Зачем нам есть бефстроганов, сказал тут Игорь Строганов, зачем нам суп харчо, дайте водки еще». Сочинен этот стих был в любимом нашем привокзальном ресторане «Гудок», когда кто-то из поэтов предложил заказать закуску. На вокзал к московскому поезду мы провожали его большой толпой. Уезжать он не хотел. И случалось иногда, что незаметно, из соседнего вагона выпрыгивал на перрон. А вечером опять появлялся в моем доме. Жил я тогда в заводском поселке, на Шпандинной, работал в доках, на билет до Москвы одалживал ему деньги. И вот, улыбающийся, сдавший билет и на полученные за возврат билета деньги накупивший снеди и бутылок, он стоял в дверях. Обижаться не приходилось. Предстояла ночь стихов. И если приходил лидер тогдашних молодых поэтов Корниенко, которого Строганов ставил превыше многих именитых сочинителей, то ночь переходила незаметно в следующий день, и еще в одну ночь. Мы с женой уходили на завод, а возвращаясь заставали поэтов, продолжающих захлебываться стихами.

Это были годы, наполненные поэзией. Мы открывали для себя поэтов серебряного века. Мы переписывали стихи Цветаевой и Ахматовой, заучивали их наизусть. Поэтические вечера в Доме офицеров притягивали к себе любителей литературы. Зал всегда был переполнен. Местные официальные очлененные писатели нас старались не допустить к трибуне. Строганов с трибуны призывал нас. Он объявлял: «А сейчас вы услышите моего гениального подпаска!» Или «Среди вас будущий Есенин! На сцену его!» Был Строганов остер на язык, не лез за словом в карман. Охотно отвечал на вопросы. Читали мы все тогда без бумажки, наизусть, если бы кто-либо полез за листком или книгой, был бы освистан. Игорь Николаевич тоже все знал наизусть. Но один раз, помню, был он немного навеселе, и подвела его память. Он читал свое любимое стихотворение, начало там такое: « В дизель-поезде Вильнюс-Клайпеда рассверкался размах окон, едет женщина, как обещано, на свидание с моряком, едет женщина… И тут его заклинило, и раз пять он повторил – едет женщина, едет женщина… Из зала крикнули: Игорь Николаевич, ну, сколько она может ехать!» - Молчи, непонятливый, мне за строчку платят! – ответил Строганов.

Был Игорь Строганов популярен среди рыбаков. В кителе с лычками штурмана появлялся он в предбаннике ресторана «Балтика» и там, в окружении бичей и тех, кто пришел с рейса и уже успел получить валюту, читал поэт свои стихи. И на флоте многие знали и повторяли его строки: «Среди концов и огонов назад так с двадцать лет мотался Игорь Строганов, бродяга и поэт. Он знал на судне каждого, был на подначку не лаб и кнехты он «осаживал», и «конопатил» трап». Для тех, кто с флотом не знаком, поясню, эти работы не имеют никакого смысла и заставляют их делать новичков, потешаясь над ними. Игорь умел посмеяться и над собой. В компании рыбаков признавался, что ходил на судах камбузником. Штурманом был после училища недолгое время, да и был ли точно утверждать не могу. Но уж точно могу сказать, что с морем он был связан неизбывной любовью. И среди московских писателей он слыл бывалым морским волком, рыбацким капитаном. Слышал я не раз, как он распускал перья и, говоря флотским языком, травил морские байки. Слушали его сухопутные поэты в ЦДЛ - Центральном доме литераторов, разинув рот. Только однажды усомнился в его морских достоинствах знаменитый путешественник Тур Хейердал. Я присутствовал при их разговоре. Очевидно, Хейердала смутило незнание «капитаном» английского языка. Игорь Николаевич объяснил мне все тем, что переводчица не точно все толмачила. В другой раз, сомнения возникли у Виктора Конецкого. Было это на совещании писателей-маринистов, я тогда близко сошелся с самым своим любимым морским писателем, все это совещание провели мы в буфете, подходили к нам все новые и новые «кореша» - флотские авторы. Я познакомил Строганова с Конецким, и когда стал Игорь Николаевич читать свои стихи, заметил Конецкий неточности, и стал громогласно утверждать, что поэт не видел моря. С трудом удалось их разнять. Конецкий был, конечно, не прав, но то, что он морские просторы знал лучше нас обоих, это неоспоримый факт.

Пожалуй, это был единственный раз, когда я знакомил Строганова с именитым автором. В основном же, в каждый мой приезд в столицу, он первым делом вел меня в ЦДЛ, где был он постоянным посетителем и знал всех и все его знали. Я был тогда застенчивым начинающим писателем, у себя в Калининграде отрешенным от издательства, естественно нуждался в опеке, в оценке своего творчества. А тут в продымленном нижнем буфете подходили такие известные писатели, о знакомстве с которыми я и мечтать не мог, и Игорь Николаевич нахваливал меня, представлял как открытого им новоявленного певца рыбацких морей, сравнимого чуть ли ни с Мелвиллом. Я краснел, понимал, что ничего еще не значу. Терялся среди великолепия каменных залов с дубовыми стенами, залов, куда вели деревянные лестницы. Там были шикарные рестораны. Но мы предпочитали буфет, где на стенах расписались создатели любимых книг. Здесь бродили между столиками те, кто уже давно слыли гениями советской литературы. Несколько раз мы выпивали с Михаилом Аркадьевичем Светловым, который был моим кумиром. Его «Гренаду» я знал наизусть. Ловил я каждое его слово. Шутил он, не меняя выражение лица, но если уж припечатывал кого словом, то это к человеку прилипало надолго. Вот сказал про именитого поэта, что тот словно кружка пива, прежде чем пить, надо сдуть пену. И все повторяли. Жалею, что многое я не запомнил. Вот только такое его выражение помню: лучшие строки – это сумма прописью. Или о том, что нет плохой водки, а есть только хорошая или очень хорошая. Помню, был пир почти княжеский, когда к нам присоединился Расул Гамзатов, обласканный властями лауреат и юморист не хуже Светлова, а главное человек денежный. Он уговаривал нас немедленно лететь в Дагестан, клялся, что закажет для нашего полета специальный рейс. Шумно провозглашал тосты. Утверждал, что настоящему поэту здесь в Москве жить вредно, что любой орел здесь превращается в журавля. Это он о знаменитой песне «Журавли» на его слова, потому что у него орел летел над полем битвы, а вовсе не журавли, как это перевели его советские толмачи. Правда, он был не в обиде, эта песня постоянно приносила ему больше денег, чем стихотворные сборники. Очевидно, из презрения к денежным купюрам он скатывал их в комочки, а когда расплачивался, извлекал из своих многочисленных карманов и россыпью бросал на буфетную стойку.

Так крутилось все в писательском доме на улице Герцена, что можно было туда придти с карманами, набитыми деньгами, а уйти с трояком, оставленном на такси, а можно было придти абсолютно на нуле, а уйти с трояком, который совали тебе в карман, чтобы мог ты добраться до дома на такси. Дома у меня в Москве не было, гостиницы в те годы были всегда перегружены, и я обычно останавливался у Игоря Строганова в его просторной квартире с высокими потолками, с окнами, выходящими на улицу Горького, в здании напротив гостиницы «Минск».

Когда кончались у меня деньги, оставалась только заначка для покупки обратного билета, Игорь Николаевич брал такси и объезжал издательства и редакции газет, там всеми правдами и неправдами он выбивал гонорар, часто даже не за опубликованные стихи, так авансы в счет будущих творений. Так что дома у него к вечеру на столе всегда стояла бутылка коньяка. Я же почти безрезультатно пытался пробиться к издательскому столу. Игорь Николаевич передал мои рассказы Валентину Катаеву, который в те годы редактировал «Юность», очень ценимый нами журнал, в котором заблистали выбивающиеся из общей серой массы рассказы Аксенова и Гладилина, стихи Вознесенского и Евтушенко. И вот Катаев позвонил и назначил мне встречу. Но в этот назначенный день Игорю Николаевичу крупно повезло, в Воениздате он получил семьсот рублей, по тем временам сумма внушительная. И на столе стояли уже две бутылки самого дорогого армянского коньяка. Я несколько раз напоминал, что нам надо идти, встреча была назначена на шесть вечера. Но Игорь Николаевич меня не хотел отпускать. Всякие были доводы, но убедил самый веский. «С какой стати мы пойдем к нему, - вскинув голову и наливая очередную рюмку, заявил Строганов, - бездомный Олеша жил у него на кухне, и никогда, ты слышишь – никогда, этот барин не давал Юрию Карловичу даже трояка на похмелье!» Конечно, Юрия Карловича я ставил очень высоко, и Игорь Николаевич знал об этом. Знал он, что я просто хмелею от стихов своего любимого поэта Пастернака.

Надо сказать, что в Москве я старался не пить, все-таки чужой город, да и не было у меня особой тяги к спиртному. Я и в тот вечер, когда мы не пошли к Катаеву, старался не пить. И тогда Игорь Николаевич достал из буфета рюмку, которая стояла в одиночестве на одной из полок, наполнил ее и протянул мне. Из этой рюмки, пояснил он, пил твой любимый Пастернак, и если ты и из нее откажешься выпить, значит, Пастернак для тебя ничего не значит. Я конечно, выпил. И слушал его рассказы о встрече с гениальным поэтом. Был такой день, солнечный, весенний, когда Строганов с Олешей затащили в эту квартиру Пастернака, поэт сделал покупки и с полной сумкой провизии собирался на вокзал, чтобы ехать в Переделкино на свою дачу. Они не выпускали его три дня и три ночи. Он все время жаловался, что Зина его не поймет, что она ждет помидоры. Они же наливали и наливали рюмки, и он читал свои стихи, читал много раз повторив балладу. И Игорь эту балладу тоже несколько раз теперь прочел, вдохновенно повторяя строки своим боцманским басом: « На даче спят. B саду, до пят подветренном, кипят лохмотья. Как флот в трехъярусном полете, деревьев паруса кипят. На даче спят под шум без плоти, под ровный шум на ровной ноте, под ветра яростный надсад. Льет дождь, он хлынул с час назад…»

Стихи пьянили меня сильнее, чем коньяк. Мы засыпали, но сон длился недолго. Игорь Николаевич просыпался часа в три ночи, мерил комнату широкими шагами, пил крепкий чай на кухне, не выдерживал и будил меня. И тут начинался настоящий праздник поэзии. Он знал наизусть множество стихов, и не только современных поэтов. На меня обрушивался водопад поэтических откровений. Многое я слышал впервые. Он читал наизусть Рембо, Верлена, Бодлера, Вийона, Аполлинера. И когда за окном светало, надевал флотскую шинель и торопил меня. «Тебе надо почувствовать Москву ранним утром, когда она еще не заполнена людьми, это непередаваемо, это надо увидеть! Ты же помнишь твоего любимого Мандельштама, как он писал: « На Красной площади круглей всего земля …», ты убедишься, что это так, и это можно увидеть только тогда, когда площадь пуста». Я надевал куртку, ополаскивал лицо холодной водой и мы спускались на лифте к выходу, и сразу же оказывались на улице Горького, ныне возвративший себе первоначальное имя – Тверской. Стояла осень, раннее утро обдавало нас холодком. Я двигался вправо, в сторону Кремля, он заворачивал меня направо – в сторону Белорусского вокзала. Объяснял, что мы еще успеем на площадь, что сейчас еще слишком прохладно. Я понимал, почему он тянет в сторону вокзала. Там открывался в шесть утра буфет, где можно было раздобыть спиртное. Мы уже не раз начинали день с этого буфета. В те годы даже в столице не было, как сегодня, многочисленных питейных мест, где и ночью запросто можно было согреться. Я продолжал протестовать, говорил, что начинать день с выпивки, значило потерять его. Он соглашался – никакой выпивки, мы просто согреемся чашкой горячего кофе. И действительно – мы брали в буфете кофе. Игорь продолжал чтение стихов. К нам прислушивались. Всегда находился любитель поэзии из приезжих, почти всегда у кого-нибудь обнаруживалась в рюкзаке или сумке бутылка.

И день раскручивался, как и Веничка Ерофеев, мы никогда не добирались до Красной площади. До нее ли было, если повсюду нас ожидали встречи со знаменитыми и пока еще не совсем знаменитыми людьми. В один из дней мы подружились с немецким артистом, исполнявшем роль Зорге в популярном тогда фильме. Мы щедро угостили его, а он повел нас в кинотеатр на свой фильм, и мы не могли отказаться, а фильм был двухсерийный, и выдержать его было просто немыслимо. Игорь Николаевич временами исчезал из зала, оказывается в фойе работал буфет. Потом он и меня туда увлек. Фильм мы конечно не досмотрели. Зато встретили Папанина – геройского полярника, у которого был творческий вечер в Доме архитектора, подвижный, небольшого роста, он увлек нас на этот свой вечер, где мы продремали торжественную часть, зато были вознаграждены обильным возлиянием, сейчас такие окончания творческих вечеров называют фуршетами, тогда было просто чествованием народного героя.

Так благодаря Игорю Николаевичу я познавал московский мир, полный страстей и амбиций, подлинных и ложных авторитетов, жалею, что не записывал тогда по свежему следу истории из жизни этого мира, которых множество знал Строганов. Многие эти истории были похлеще морских баек. Многие из них Игорь знал не понаслышке, а был свидетелем событий. Так при нем в свое время произошел скандал в ЦДЛ, когда друг Игоря, разудалый и талантливейший поэт Павел Васильев, протащил за бороду через весь зал тогдашнего директора ЦДЛ Эфроса с криком: в белом венчике из роз впереди Абрам Эфрос. И закричали на кухне – повара, в ножи! И с трудом отбили бедного Эфроса. Когда много позже поэта сталинские палачи приговорили к расстрелу, в числе прочих нелепых наветов было и обвинение поэта в антисемитизме. Других поэтов, с которыми Игорь тоже был знаком, расстреляли только за то, что они были евреями: Перец Маркищ, Бергельсон, Лев Квитко… Когда Игорь Николаевич вспоминал о Квитко, глаза его влажнели. Он удивлялся, как ты не знаешь Квитко. « Анна-Ванна наш отряд хочет видеть поросят…». Да, конечно, вспоминал я - это еще в детсаду мы разучивали, но не обращали дети внимания на то, кто был автором. Да и тогда засомневался я – почему поросят, вряд ли это еврейский поэт. И мы сошлись на том, что если поэт талантлив, он становится близок всем народам, лишь бы его не испортили переводом. О переводах мы тоже долго спорили. Я не очень доверял тем, кто переводил по подстрочникам. Игорь Николаевич переводил литовских поэтов тоже по подстрочникам. Но надо отдать ему должное – Литву он знал и любил, и даже немного понимал литовскую речь. Во всяком случае, его переводы Ширвиса – дышат истинной поэзией.

В Литве жила и одна из любовей Игоря Николаевича - Аннеле, простая литовская женщина, далекая от поэзии, но, возможно, вдохновившая его на создание очень яркой и лиричной поэмы «Рута». После моря главной страстью поэта были женщины. Сам он был представительный, высокого роста, с голубыми глазами, с приятным баском. Зачитывал стихами, умел любить и в платоническом значении этого слова. Был верным рыцарем известной актрисы Дзидры Ритенберг. Не пропускал ее концертов и творческих вечеров, покупал дорогие билеты на первый ряд и непременно большой букет роз. Я удивлялся этой его страсти. Ведь мужем Дзидры был Евгений Урбанский – красавец, киногерой, любимец публики. «Женя знает о моей страсти, - объяснял мне Строганов, - мы даже друзья с ним!» В мире кино Игорь тоже был своим человеком. Одно время в его квартире одну из комнат занимала Татьяна Самойлова. Мне выпал счастливый вечер общения с ней. Это было в тот период, когда она готовилась к съемкам в роли Анны Карениной. Она рассталась с Лановым, немного пополнела, но оставалась необычной красивой женщиной, со свойственным одной ей шармом. Тем, что навсегда впечатался в нее после Белки из самого сильного фильма «Летят журавли». В этот вечер мы распили бутылку шампанского и бутылку коньяка. Она демонстрировала нам свои наряды, которые были приготовлены для толстовской Анны. Потом появился ее новый возлюбленный, белорусский кинорежиссер, и я подивился странностям любви, потому что тот не шел ни в какое сравнение с Лановым.

Игорь Николаевич сжигал свою жизнь. Он мало писал. Понимал, что в ходу только фальшивые стихи, поэзия для него была свята. Столь же свята, как и любовь, и как море.

Мне посчастливилось тоже выходить в далекие рейсы, и я тоже заразился любовью к морю. Наш поэт Сэм Симкин, которого Игорь Николаевич считал своим учеником, тоже отдал дань морю, прошел путями своего наставника, писал: «Я Строганову не поверил, что моря больше, чем земли, покуда лично не проверил, куда уходят корабли…».

Как-то все мы пропустили болезнь Строганова, вот был веселый, немного сумасбродный талантливый поэт, и вдруг – неизлечимая запущенная хворь. Он ведь всю жизнь жил с мамой, она о нем заботилась, следила за его рационом. Но вот, когда умерла мать, оказалось, что некому ее было сменить, женщины любят веселых и успешных. Рассказывают, что и тяжело больной Строганов, обвязавшись полотенцами, чтобы кровь не просочилась на одежду, ходил в ЦДЛ, и хотя выпивать уже не мог, любил смотреть, как веселятся другие. Жалоб от него никто не слышал. Когда он умер, соседи хватились не сразу, но потом сообразили, что никто из наследников не объявится, растащили все, что могли: книги, пишущую машинку… И даже рукописи. Да и нужны ли рукописи стихам. Для того и пишутся они ритмично и с рифмой, чтобы легче запоминались. И строки Строганова живут во мне, повторяются молодыми штурманами и капитанами, и когда произносишь эти строки, выплывает из памяти живой и подвижный поэт, страстно любящий женщин и море. И более всего преданный главной своей страсти – поэзии.

Опубликовано в категории: Проза / Эссе
Еще статьи на эту тему:
  • Экскурсия
  • 
  • Дочь
  • 
  • Правила игры
  • 25-02-2013, 07:24
    
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.