АВТОРИЗАЦИЯ

МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ

Наш сайт на facebook
Сайт Планета Писателей в Однокласниках

ДРУЖЕСТВЕННЫЕ САЙТЫ

 КАЛЕНДАРЬ НОВОСТЕЙ

«    Ноябрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

НАШ АРХИВ

Ноябрь 2019 (12)
Октябрь 2019 (28)
Сентябрь 2019 (10)
Август 2019 (9)
Июль 2019 (9)
Июнь 2019 (8)

РЕКОМЕНДОВАННОЕ

Просмотров: 157

За живою водой 26

Николай Довгай


За живою водой 26

 


26. Гости с Затулья

Село Отрадное схоронилось в неглубокой ложбине, у речушки Веселая. Глина под ее обрывистым берегом – лучше некуда. И гончары здесь живут рукастые, умелые. Их изделия известны даже и в самом стольном граде Киеве!

И до Васильков отсюда – рукой подать. На повозке каких-нибудь два-три часа ходу, а в лодчонке по реке Веселой – так и того быстрее.

Когда-то Отрадное процветало, в нем было около трехсот крепких дворов. Но нынче село захирело, пришло в упадок. Осталось хат двадцать – да и те развалюхи.

Изба гончара Матвеева Путяты Стояновича – на самом краю села, у березовой рощицы.

С раннего утра и до сумерек Путята Стоянович протоптался на дворе, как заводной заяц – а зачем? Оглянись назад – и на душе пусто, муторно.

Вот и промелькнул еще один серый обезличенный день, и за слюдяным окошечком сгустилась тьма. В кронах оголенных деревьев по-разбойничьи лихо посвистывает ветер, и по стылой земле монотонно стучит холодный дождик. Через грязевые хляби облаков не видать ни звездочки. Темень.

Темень не только снаружи. Темень и в душе. И – ни единого просвета.

Эхма! Жилось же когда-то вольготно, весело на земле Русской! А ныне? Народ обнищал, ремесло зачахло: кому нужны горшки да блюда, коли из них нечего есть? Ланцепупы да целовальники свирепствуют, обдирают как липку, последнее отнимают. В особенности озоруют патриотично настроенные лесные братья да мельниковцы. Эти-то, идейные да горластые, с опилками вместо мозгов, разбойничают хуже всех. Села совсем обезлюдели, поля заросли лебедой. Народ убегает – кто куда. Кто за Дон, кто за Каменный Пояс, иной ищет счастья на далеком севере, у Белого моря. Э-хе-хе! Был бы моложе – и он бы, наверное, дал тягу. Да с женой и детишками куда ускачешь? И прирос он уже тут, не оторвать от родных корней. Вот и выходит, что здесь ему свой век доживать…

Догорают лучины на высоком светце, лучат по избе ровный свет, и красные звездочки плавают в ушате с водой, поставленном на полу. От натопленной печи веет теплом и уютом. На лавке, сложив натруженные руки на подоле сарафана, сидит Агафья Архиповна. Дети спят на полатях. Тихо.

­– Ну, что, сердечко мое, нос повесила, да пригорюнилась? – по-медвежьи ломко потянулся Путята Стоянович. – Не пора ли, голубушка, и нам на боковую?

В ворота кто-то постучал. Зашлась звонким лаем Лайка.

– Кто бы это мог быть? – подумал гончар и пытливо взглянул на жену.

Она без слов поняла его, сдвинула плечами и сурово поджала губы. Время было лихое, не приведи Господь, заявились лесные братья, или целовальники…

– Пойду, гляну, – сказал Путята Стоянович.

Он накинул кожух на плечи, взял лучину с печи, засветил ее и вышел из избы, прикрывая огонек ладонью от ветра и дождичка. Прикрикнув на Лайку, подошел к воротам, негромко спросил:

– Кто там?

– Странники, – услышал чей-то голос. – Пусти переночевать, хозяин.

Гончар открыл ворота.

В свете лучины он увидел двух человек. Один – старик, а другой – малец. Старик негромко спросил:

– Это ли дом Путяты Стояновича?

– Он самый, – кивнул гончар.

Старец понизил голос:

– А мы вот к Красну Солнышку идем…

Сердце у Путяты Стояновича взволнованно забилось.

– Издалече?

– С Затулья.

Слава Богу! – подумал гончар. Неужто и впрямь светлый отрок, о которым ходит столько толков в народе, приплыл из Чаши Слез?

– Проходите, проходите, гости дорогие… – сказал гончар и отступил в сторону, впуская странников во двор. Снова прикрикнул на собаку. Высунул голову за ворота, обшарил улицу настороженными глазами. Нигде не души… Он запер ворота на засов и провел путников в избу.

За это время Агафья Архиповна скрылась за цветастой занавеской – от греха подальше: если нагрянули ланцепупы, либо еще какая-нибудь нечисть, лучше не попадаться им на глаза.

– Эй, хозяюшка, – окликнул жену Путята Стоянович веселым тягучим баском, входя в хату. – Принимай гостей!

Агафья Архиповна вышла из-за занавески и, увидев путников, поклонилась им в пояс:

– Проходите, люди добрые. Присаживайтесь к столу.

– Мир дому вашему, – ответил старик, стягивая с головы картуз и отвечая на поклон поклоном. Мальчик в точности воспроизвел движения старца.  

Путники обтерли лапти у порога, проследовали к столу и в нерешительности остановились. Путята Стоянович представил им супругу:

– Агафья Архиповна, женка моя. Живем с ней, считай, уже боле двадцати лет.

Старец степенно поклонился жене гончара.

– А вы кто ж такие будете? – спросил гончар.

– Медведевы мы, – сказал старец. – Я – дед Данила. А это внучок мой, Гойко.

– А по батюшке как вас величать?

– Данила Тимофеевич. Но можно просто дед Данила.

Хозяйка повела рукой к столу:

– Да что ж вы стоите-то, гости милые? Усаживайтесь, в ногах правды нет.

Голос у нее был густой, певучий. Фигура стройная, ядреная. Густые темные волосы ниспадали до пояса. Лицо было красивым, прямодушным, глаза лучистое. Но лежала на всем её облике печать какой-то безысходности, печали.

Странники сели. Агафья Архиповна совсем закручинилась.

По законам гостеприимства, гостям следовало накрывать на стол все самое наилучшее, что было в доме. Но что она могла им подать? Разве самой в блюдо сесть…

Опустив голову, жена гончара вышла в сени, открыла ларь и начала скрести в миску остатки житной муки… Дед Данила тем временем умело завязывал разговор – степенный, основательной, как повелось еще от седой старины:

– Ну и погодка ноне настала! Льет с небеси, аки при потопе. Все раскисло кругом – ни на козе не проехать, ни пехом не пройти. Покуда добрались сюда, вымокли, ровно караси в пруду.

– Да-а… зарядило…

– Однако же скоро, следует полагать, и подморозит уже?

– Да-а… Пора бы уж...

Исчерпав погодную тематику – обязательный элемент в начале всякого обстоятельного разговора – дед Данила перешел к следующему пункту канона:

– А вы как тут живете-можете? Здоровы ли?

– Слава Богу. Грех жаловаться.

– Детки-то, поди, есть?

Путята Стоянович помрачнел:

– Дал Бог… пятеро было… да осталось трое.

– И… Случилось что?

– Случилось…

Путята Стоянович приумолк, брови его сурово сдвинулись. Постучал пальцами по столу…

– Старшого-то… Данилку… ланцепупы схватили и увезли к Гарольду в Киев. С тех пор мы его больше и не видали… Быть может, колдун его уже в поросенка оборотил. Этот кощей, слышь, любит мясо детское есть, да запивать свежей русской кровушкой.

Помолчали – тягостно, словно на похоронах…

– А вторая-то, дочь моя, Матрёнушка, – сказал Путята Стоянович, – пошла к колодцу по воду. А колодец тот аккурат на Толерантной улице стоит, неподалеку от управы их бесовской. Ну, и вынесло оттудова к кринице нечисть разную: рожи-то пьяные, сажей перемазаны, свиные уши к вискам приставлены, лают, хрюкают, скачут, заголив штаны. Орут: «Слава ланцепупам!» «Героям слава!» Налетели на дочь, снасильничали… А опосля задушили и в колодец бросили.

Он опустил голову, сжал кулаки.

– Звери, – пробормотал дед Данила.

– Да нет. Поди, похуже зверей будут, – возразил гончар. – Звери-то так не поступают…

Вошла Агафья Архиповна. Гончар строго глянул на деда Данилу – тот понял его и умолк.

Хозяйка замесила тесто, выложила его на противень, посадила в горнило печи на еще тлеющие угли и принялась очищать кожуру с принесенной репы.

– Так, говоришь, из Затулья путь держите? – прерывая молчание, заговорил гончар.

– Оттуда...

– Издалече…

Они помолчали.

– И, молвишь, Красно Солнышко над миром уж взошло?

– Даже и не сомневайся в этом. Ужо светает…

– А сам-то ты его видал?

– А то!

– И как же это было? – гончар в волнении подался вперед.

– А вот послушай. Стоим мы, значит, с Гойко в дозоре на берегу Елены, – стал рассказывать старец. – И уж перед самым рассветом глядь: выплескивается из-за горизонта три солнца. Первое – огромное, огненно-красное! Сроду такого не видывал! А за ним – еще два: золотое и белое. И давай на небе выплясывать! А потом золотое и белое стали таять, таять и в красное солнышко вошли. И уже опосля того Красное Светило само, торжественно и самовластно, поплыло над землей.

– И что ж все это значит? Как мыслишь, дедуля?

– А кто ж его знает… Мы – люди не ученые. Не книжные.

– А все ж таки?

– Однако же я, умишком своим худым, так помышляю… – сказал дед Данила. – Знамение то было нашему народу. Красное солнце – сие есть Отец наш, Вседержитель. Золотое – суть дух его, птица Гамаюн. А белое – сие есть отрок непорочный, Спаситель наш. И каждое солнце само по себе, особо ходит. Смекаешь? И, в вместе с тем, они – едины.

– А как это?

Дед Данила сдвинул плечами:

– Кабы знать! Ведь я же человек неучёный.

Путята Стоянович задумался, нахмурил кустистые брови.

– О чем думу гадаешь, Путята Стоянович? Аль не рад?

– Рад-то я рад… – ответил гончар. – Да только путь у Отрока из Чаши Слёз неблизкий и опасный. А вороны Гарольда Ланцепупа рыщут повсюду, хватают мальцов без всякого разбору. А и прочей нечисти на дорогах тоже шляется, хоть отбавляй! Не дойдет сам, в одиночку-то, Спаситель наш, пропадет. Как бы подсобить ему? А?

– Так на то мы и посланы, чтобы путь-дорогу Ему приготовить.

– Ух ты! – улыбнулся гончар. – Ты погляди-ка, ерои какие! Путь-дорогу приготовить! Да Вас самих ланцепупы, али лесные браться товарища Кинга, того и гляди, сцапают – их тут в лесах кишмя кишит. Да и что вы, вдвоем-то, против такой тучи черной, можете?

– А вот и можем! – возразил дед Данила, поднимая на гончара ясный взгляд. –  Многое можем. Да и не одни мы ведь. Поднялось из Затулья ясных соколов – войско превеликое. А мы с Гойко – так, разведка боем, передовой отряд. Нас возьмут – другие пробьются, довершат наше дело. И уж коли засияло солнышко на небеси – не загасить его никому, пойдем за ним и во тьму смертную, не убоимся.

Агафья Архиповна подала на стол потертую редьку и хлеб свежей выпечки.

– Вы уж не обессудьте, люди добрые, за скудость угощения… – произнесла она, едва не плача от стыда.

– Что, хозяюшка, туго нынче приходится? – ласково улыбнулся ей дед Данила. – Ничего, ободрись. Не долго уж терпеть эту свору сатанинскую осталось, скоро, скоро все переменится.

Женщина смахнула ладонью набежавшую слезинку:

– Уж дай-то Бог!

Вечеряли в молчании. После ужина продолжили начатый ранее разговор.

– Ну, и как у вас тут обстановочка-то? – начал расспрашивать дед Данила. – Нигде никакого шороху не слыхать?

– Тишина… – сказал Путята Стоянович. – Мыши – и те шуршать перестали, все передохли с голодухи…

– А происшествий – никаких?

– Я ж говорю: благодать! Подати плати, в кабальную повинность ходи. Облепили со всех сторон, кровососы… жируют. А ты хоть ноги протяни, никому и дела нет. Вон намедни ворвались ко мне шуляки – пьяные до изумления. Всё верх тормашками перевернули, забрали, что только могли, последнюю курицу унесли со двора. И орут, как бесноватые: «Слава ланцепупам!» Я в ответ – молчок! А они мне: А! Сермяжник! Лапотник! Почему не отвечаешь: «Героям слава!» А вот мы сейчас научим тебя, козла лапотного, как родину любить! И давай меня плетьми охаживать. Да все на колени поставить норовили! Едва до смерти не забили…

– Что ж ты не крикнул им: «героям слава?» – улыбнулся дед Данила. – Да колени не прогнул? Ведь могли твоих деток и осиротить?

Путята Стоянович набычился, упрямо замотал большелобой головой:

– Ну, нет. Не на таковского напали! Я только Бога славлю – Его одного, Творца неба и Земли. И только перед ним одним колена преклоняю. Да еще детям его, пресветлым витязям нашим, что головы свои за Русь святую сложили, славу воздаю. А эти? Живодеры! Грабят, убивают, насильничают – а я, значит, буду их еще и величать?

Путята Стоянович грохнул кулаком по столу:

– Не дождутся! Я человек, а не свинья! И по-ихнему хрюкать не стану!

Он опустил голову, уронил на столешницу тяжелые работящие руки.

– Вот это верно, – сказал дед Данило. – Не век же им жировать. Взойдет ещё и над нами Солнышко ясное.

Агафья Архиповна убрала миски со стола, ополоснула лицо в тазике, выпила кружку воды и улеглась на топчан за занавеской – у мужчин свои разговоры, нечего их стеснять.

А те сидели в молчании, каждый думал о своём. Гойко начал позёвывать. Путята Стоянович поднял на деда пытливый взор:

– Скажи-ка, деда, а ведь ты не просто так ко мне явился? Кто-то тебе должен был путь-дорогу ко мне указать, и имя мое назвать, не так ли?

Старец не отвел взгляда. Смотрел твердо, открыто.

– Так.

– И кто же это?

Дед Данила придвинулся к собеседнику, понизил голос.

– А вот послушай-тко… Явилась ко мне птица Гамаюн и молвит так: «Бери внука своего, и иди с ним гончару Путяте Стояновичу, что в селе Отрадном у Васильков на реке Славутич». Ну, мы и двинулись в путь-дороженьку. Кумекаешь? Коли птица Гамаюн повелела к тебе идти – значит, и Отрок где-то тут должон быть. Потому я и спрашивал у тебя: ничего такого, – странник пошевелил пальцами, – не слышно?

– Был случай… – кивнул гончар.

Дед Данила так и впился в его лицо острым внимательным взглядом.

– Где-то с месяца два назад уже, наверное, повез я горошки в Васильки... – начал рассказывать тот. – Когда гляжу: два ланцепупа мальчонку к гарнизону ведут. Тут малец как кинется от них. А они ему – раз, и подножку подставили. Мальчишка упал. Скрутили его, гады, и дальше повели, сердешного… 

– И что? Сейчас мальцов повсюду без разбору хватают …

– Да странный он какой-то был. Одет не по-здешнему. И, главное, от реки его вели. Я потом специально спустился к берегу. Гляжу – челнок стоит, а снастей в лодке нет. Ни удочек, ничего. Вот я и подумал тогда, а не Герой ли это из Чаши Слёз?

– Так, так… – взволнованно сказал Дед Данила.

Лицо его оживилось, глаза враз помолодели. Гойко сидел поодаль на лавке и жадно впитывал каждое слово.

– А то еще слушок чудной прошел, – повел далее Путята Стоянович. – Как схватили того паренька, так стали ланцепупы подголема Анабелы…

– А кто это? – уточнил дед Данила.

– Да посадник колдуна в Васильках. Так вот, стали ланцепупы Анабелы по хуторам шарить. И как найдут где бабу по имени Арина – так и давай выпытывать у неё: а ну, признавайся, мол, есть ли у тебя внук Вакула и сын Никита Кожемяка в Васильках?

– И что?

– А ничего. Ни одна не выдала.

Помолчали, переваривая эту информацию. В свете того, что было уже сказано ранее, она приобретала новую окраску.

Путята Стоянович поманил к себе деда Данилу пальцем.

– А тут ещё такая комиссия вышла. Где-то месяца через полтора, как того паренька-то зацапали, отправился я порыбачить… Поднялся затемно, сел в лодку, спустился вниз по Веселой до Славутича. Заякорился у поворота в Милашкин ерик – там лещ отменно берет. А утро туманное выдалось, но уже марево потихоньку расходится… Когда слышу – плеск весел. И в саженях в тридцати от меня лодка проплывает. А в ней – четыре фигуры маячат. Три ланцепупа (один на веслах сидит) и на носу – отрок со связанными руками, вроде как путь им показывает. И говорит лупоглазым – да уверенно так: «Туда!» И свернули они в Милашкин ерик…

До поздней ночи сидели мужчины за столом. Судили-рядили и, так ничего и не решив, погасили светец и улеглись спать. Деду Даниле гончар отвел место на лавке у стены, а Гойко устроился на полу, на ворохе соломы. За день все очень намаялись и уснули быстро.

Вдруг мальчик слышит:

– Гойко!

Он открыл глаза, встал, подошел к лавке и потряс спящего деда за плечо:

– Чего тебе? – спросил дед Данила, разлепляя очи.

– Ты меня звал, деда?

– Нет. А что?

– Кто-то позвал меня. И я подумал, что это ты.

– Почудилось, наверное, – зевнул дед. – Ступай, спи.

Мальчик лег на солому и только начал засыпать, как снова слышит голос:

– Гойко!

Он поднялся, подошел к дедушке, потеребил его за плечо:

– Ты звал меня, деда?

– Нет. Спи, давай.

Гойко вернулся на место, смежил веки, и вдруг его окликнули в третий раз:

– Гойко!

Мальчик снова разбудил дедушку:

– Ты звал меня?

– Нет.

– Так кто же это все время меня кличет?

Дед Данила уселся на лавке, протер глаза и сказал:

– Это Господь. Когда он позовет тебя снова, ты отвечай ему: «Я слушаю Тебя, Господи». Понял?

– Да.

Мальчик улегся на солому. Вдруг слышит:

– Гойко!

– Я слушаю Тебя, Господи!

В ночной тиши раздался ясный голос:

– Завтра отправляйтесь в Семигорье, в дом кузнеца Богомила Глебовича, там будьте.

– Где ты, Господи? – сказал мальчик. – Покажись!

Вдруг горница озарилась ослепительно белым светом: на стол опустилась птица с красивым женским ликом и алыми, как огонь, крыльями. На голове у нее сверкала диадема с драгоценными наушницами. По избе разлились ароматы тончайших благовоний. Однако никто, кроме Гойко, не увидел ни фаворского света, ни жар-птицы, и не услыхал её вещих слов.

Продолжение 27. Небесные витязи

Опубликовано в категории: Проза / Сказки для взрослых
20-10-2019, 14:53

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.